najas | Соловьев

Опять поработаю Софьей Андреевной.

***

Соловьев "Слово за слово", глава "Еще одна любовь с прищепкой на носу" про съемки фильма "Дом под звездным небом".

Нью-Йорк - любимейший мой город. Если бы вдруг случилось, что волею каких-то диких обстоятельств меня бы выкинуло из России, жить бы я смог только там. Маленький человек, уехавший в Штаты, родственник нашего героя, говорит в картине: "Я обожаю эту землю, эти звезды! Я благословляю ее всю от Аляски до Калифорнии". Становится на колени, целует асфальт Таймс-сквер. Клименко, по-моему, удивительно снял нью-йоркские куски, с любовью и нежностью - снимали мы их в основном с вертолета, который искуснейше вел, выполняя любые наши прихоти и пожелания, включая пикирование на Центральный парк, рыжий вьетнамский ветеран - точно так же, с любовью и благодарностью к этому городу, мы их смонтировали. В Америке великолепный хирург Леня Дабужский и другие наши ребята-эмигранты спасли мне бездарно погубленную на Родине после элементарного перелома руку. В течение почти пятичасовой сложнейшей операции они искуснейшим образом сделали все, что возможно и что невозможно. Да и во всем другом, не исключая опереточных страстей Голливуда, ничего, кроме добра, я от Америки не видел. И все же, монтируя картину, не мог избавиться от странного чувства несерьезности Нью-Йорка и всего прочего, в Америке существующего, рядом с маразматической мощью и неустрашимостью Отечества, с тем исключительным безумием, которое в нем происходило.

Я попросил Борю Гребенщикова написать для пролога что-то вроде оды Нью-Йорку. Он написал замечательную песню:

В моей душе горит свеча,
Свеча любви,
Свеча безнадежной страсти...

От прелести этого Бориного сочинения ощущение неловкости только усилилось. Какой-то уродский, несправедливый перекос получается: эта наша несчастная, олигофренная Россия, с вечным, неубиваемым, нерасстреливаевым инфернальным коммунистическим чудищем за пазухой, с разрезанными дочками и черт-те чем еще, а рядом Нью-Йорк, да еще так замечательно снятый Юрой, да еще воспетый в таком трепетном гимне.

На запись музыки я чуть-чуть опоздал и вошел уже тогда, когда накладывали Борин голос. Звучал он как-то странно, слегка буратинисто, что ли. Я заглянул в ателье и увидел у микрофона маэстро с зажатым бельевой прищепкой носом.

- Боря, ты чего?

- Вот так смотри, - он показал мне на прищепку, - так правильно, так совершенно правильно получается...

И голосом деревянненького еще раз с удовольствием пропел:

В моей душе горит свеча,

Свеча любви,

Свеча безнадежной страсти...

***

Соловьев, "Слово за слово", глава "Курехин".

Во время работы над постановкой "Чайки" мне вдруг пришла странная мысль. Когда я попросил Курехина сделать музыку под кусок диалога Нины и Треплева, в первый раз остающихся вдвоем, мне никак не удавалось понять, какова его изначальная чеховская бытовая интонация.

- Какое это дерево?

- Вяз. Не уходите.

- Слишком поздно.

Как помочь актеру схватить интонацию этого разговора?

Внезапно мне стало ясно, что самое правильное - эти слова спеть. А потом, как-то глядя репетиции, я вдруг понял, что оптимальнейшая форма существования "Чайки" на сегодняшней сцене - оперная. Пьеса уже отлилась в готовую для оперы форму, в ней ничего не надо переделывать.

Точно так же, работая почти параллельно над "Анной Карениной", я вдруг сообразил, что и для этой вещи есть форма, где она обретет литую монументальную завершенность. И это тоже форма оперы. Я уговорил Сережу Курехина (ему, с его гениальной одаренностью, это было под силу) сделать оперный триптих - "Анну Каренину", "Чайку" и "Доктора Живаго" - с тем, чтобы поставить все три на сцене Большого, а потом, возможно, перенести на экран. Мы даже сходили с ним и изложили все эти идеи тогдашнему руководителю Большого Володе Васильеву, которые воспринял все это с превеликим волнением и распорядился немедленно заключить с нами договор. Больше того, над "Доктором Живаго" мы начали уже вместе работать. Это были действительно исключительно силы задумки. Можно даже, в порядке исключения, назвать их замыслами. В частности, Сережа Курехин придумал тогда основу сценографии для "Живаго" - огромный паровоз (он все время возвращался к мысли "хорошо бы настоящий"), медленно двигающийся из глубины раскрытой сцены Большого по направлению к зрительному залу и потом, вздыбливаясь, - вползающий в него. Революционный поезд должен был быть украшен знаменами, лозунгами... А над ним должны были располагаться оперные облака и большая луна, как в "Лебедином озере". Мы решили, что "стихи Доктора Живаго" - это должен быть огромный хоровой цикл. И пару великолепных хоров Сергей уже написал на компьютере. Увы, я не думаю, что с кем-то другим этот проект возможно было бы сейчас продолжить и осуществить.

***
Вот песня "Голубой дворник", о которой идет речь в первом отрывке: 06 Голубой дворник.mp3